Неточные совпадения
Перескажу простые речи
Отца иль дяди-старика,
Детей условленные встречи
У старых лип, у ручейка;
Несчастной ревности мученья,
Разлуку, слезы примиренья,
Поссорю вновь, и наконец
Я поведу их под венец…
Я вспомню речи неги страстной,
Слова тоскующей любви,
Которые в минувши дни
У ног любовницы прекрасной
Мне приходили на
язык,
От коих я теперь отвык.
Чтоб еще более облагородить русский
язык, половина почти
слов была выброшена вовсе из разговора и потому весьма часто было нужно прибегать к французскому
языку, зато уж там, по-французски, другое дело: там позволялись такие
слова, которые были гораздо пожестче упомянутых.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два
слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые
языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.
— По сту! — вскричал Чичиков, разинув рот и поглядевши ему в самые глаза, не зная, сам ли он ослышался, или
язык Собакевича по своей тяжелой натуре, не так поворотившись, брякнул вместо одного другое
слово.
Он сделал даже самому себе множество приятных сюрпризов, подмигнул бровью и губами и сделал кое-что даже
языком;
словом, мало ли чего не делаешь, оставшись один, чувствуя притом, что хорош, да к тому же будучи уверен, что никто не заглядывает в щелку.
Где же тот, кто бы на родном
языке русской души нашей умел бы нам сказать это всемогущее
слово: вперед? кто, зная все силы, и свойства, и всю глубину нашей природы, одним чародейным мановеньем мог бы устремить на высокую жизнь русского человека? Какими
словами, какой любовью заплатил бы ему благодарный русский человек. Но веки проходят за веками; полмиллиона сидней, увальней и байбаков дремлют непробудно, и редко рождается на Руси муж, умеющий произносить его, это всемогущее
слово.
Хотят непременно, чтобы все было написано
языком самым строгим, очищенным и благородным, —
словом, хотят, чтобы русский
язык сам собою опустился вдруг с облаков, обработанный как следует, и сел бы им прямо на
язык, а им бы больше ничего, как только разинуть рты да выставить его.
Перегиб такой, как у камергера или у такого господина, который так чешет по-французски, что перед ним сам француз ничего, который, даже и рассердясь, не срамит себя непристойно русским
словом, даже и выбраниться не умеет на русском
языке, а распечет французским диалектом.
Все эти отклики и разговоры сдержали Раскольникова, и
слова «я убил», может быть готовившиеся слететь у него с
языка, замерли в нем.
Мармеладов был в последней агонии; он не отводил своих глаз от лица Катерины Ивановны, склонившейся снова над ним. Ему все хотелось что-то ей сказать; он было и начал, с усилием шевеля
языком и неясно выговаривая
слова, но Катерина Ивановна, понявшая, что он хочет просить у ней прощения, тотчас же повелительно крикнула на него...
Ей хотелось, чтоб Штольц узнал все не из ее уст, а каким-нибудь чудом. К счастью, стало темнее, и ее лицо было уже в тени: мог только изменять голос, и
слова не сходили у ней с
языка, как будто она затруднялась, с какой ноты начать.
Она так полно и много любила: любила Обломова — как любовника, как мужа и как барина; только рассказать никогда она этого, как прежде, не могла никому. Да никто и не понял бы ее вокруг. Где бы она нашла
язык? В лексиконе братца, Тарантьева, невестки не было таких
слов, потому что не было понятий; только Илья Ильич понял бы ее, но она ему никогда не высказывала, потому что не понимала тогда сама и не умела.
Анисья стала еще живее прежнего, потому что работы стало больше: все она движется, суетится, бегает, работает, все по
слову хозяйки. Глаза у ней даже ярче, и нос, этот говорящий нос, так и выставляется прежде всей ее особы, так и рдеет заботой, мыслями, намерениями, так и говорит, хотя
язык и молчит.
Он припал к ее руке лицом и замер.
Слова не шли более с
языка. Он прижал руку к сердцу, чтоб унять волнение, устремил на Ольгу свой страстный, влажный взгляд и стал неподвижен.
— Представь, — начал он, — сердце у меня переполнено одним желанием, голова — одной мыслью, но воля,
язык не повинуются мне: хочу говорить, и
слова нейдут с
языка. А ведь как просто, как… Помоги мне, Ольга.
Однажды, после дневного отдыха и дремоты, он хотел встать с дивана и не мог, хотел выговорить
слово — и
язык не повиновался ему. Он в испуге махал только рукой, призывая к себе на помощь.
Так он и не додумался до причины;
язык и губы мгновенно замерли на полуслове и остались, как были, полуоткрыты. Вместо
слова послышался еще вздох, и вслед за тем начало раздаваться ровное храпенье безмятежно спящего человека.
Они молча шли по дорожке. Ни от линейки учителя, ни от бровей директора никогда в жизни не стучало так сердце Обломова, как теперь. Он хотел что-то сказать, пересиливал себя, но
слова с
языка не шли; только сердце билось неимоверно, как перед бедой.
Да
слово утешения
Замрет на
языке,
И словно как обиженный
Уйдешь домой…
Заслуги твои о российском
слове суть многообразны; и ты почитаешися в малопритяжательном сем своем труде яко первым основателем истинных правил
языка нашего и яко разыскателем естественного расположения всяческого
слова.
Слово твое, живущее присно и вовеки в творениях твоих,
слово российского племени, тобою в
языке нашем обновленное, прелетит во устах народных за необозримый горизонт столетий.
Рассматривая сие новое по тогдашнему времени законоположение, находим, что оно клонилося более на запрещение, чтобы мало было книг печатано на немецком
языке или, другими
словами, чтобы народ пребывал всегда в невежестве.
Некоторые глупые, дерзновенные и невежды попускаются переводить на общий
язык таковые книги. Многие ученые люди, читая переводы сии, признаются, что ради великой несвойственности и худого употребления
слов они непонятнее подлинников. Что же скажем о сочинениях, до других наук касающихся, в которые часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями и тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем более находится покупщиков.
Артемий Филиппович. Да, Аммос Федорович, кроме вас, некому. У вас что ни
слово, то Цицерон с
языка слетел.
И странно то, что хотя они действительно говорили о том, как смешон Иван Иванович своим французским
языком, и о том, что для Елецкой можно было бы найти лучше партию, а между тем эти
слова имели для них значение, и они чувствовали это так же, как и Кити.
— Типун вам на
язык, — сказала вдруг княгиня Мягкая, услыхав эти
слова. — Каренина прекрасная женщина. Мужа ее я не люблю, а ее очень люблю.
Анна говорила, что приходило ей на
язык, и сама удивлялась, слушая себя, своей способности лжи. Как просты, естественны были ее
слова и как похоже было, что ей просто хочется спать! Она чувствовала себя одетою в непроницаемую броню лжи. Она чувствовала, что какая-то невидимая сила помогала ей и поддерживала ее.
Народу было пропасть, и в кавалерах не было недостатка; штатские более теснились вдоль стен, но военные танцевали усердно, особенно один из них, который прожил недель шесть в Париже, где он выучился разным залихватским восклицаньям вроде: «Zut», «Ah fichtrrre», «Pst, pst, mon bibi» [«Зют», «Черт возьми», «Пст, пст, моя крошка» (фр.).] и т.п. Он произносил их в совершенстве, с настоящим парижским шиком,и в то же время говорил «si j’aurais» вместо «si j’avais», [Неправильное употребление условного наклонения вместо прошедшего: «если б я имел» (фр.).] «absolument» [Безусловно (фр.).] в смысле: «непременно»,
словом, выражался на том великорусско-французском наречии, над которым так смеются французы, когда они не имеют нужды уверять нашу братью, что мы говорим на их
языке, как ангелы, «comme des anges».
Он встал и быстро удалился, как бы испугавшись
слов, сорвавшихся у него с
языка.
— Отец дьякон славился красноречием, чем сильно досаждал отцу попу, которому дар
слова присущ не был: даже водка не развязывала ему
язык.
Все лицо его было невелико, худо, в веснушках, книзу заострено, как у белки; губы едва было можно различить; но странное впечатление производили его большие, черные, жидким блеском блестевшие глаза; они, казалось, хотели что-то высказать, для чего на
языке, — на его
языке по крайней мере, — не было
слов.
Ротмистр снял очки, обнажив мутно-серые, влажные глаза в опухших веках без ресниц, чернобородое лицо его расширилось улыбкой; он осторожно прижимал к глазам платок и говорил, разминая
слова языком, не торопясь...
Ночью он прочитал «Слепых» Метерлинка. Монотонный
язык этой драмы без действия загипнотизировал его, наполнил смутной печалью, но смысл пьесы Клим не уловил. С досадой бросив книгу на пол, он попытался заснуть и не мог. Мысли возвращались к Нехаевой, но думалось о ней мягче. Вспомнив ее
слова о праве людей быть жестокими в любви, он спросил себя...
Он представил себя богатым, живущим где-то в маленькой уютной стране, может быть, в одной из республик Южной Америки или — как доктор Руссель — на островах Гаити. Он знает столько
слов чужого
языка, сколько необходимо знать их для неизбежного общения с туземцами. Нет надобности говорить обо всем и так много, как это принято в России. У него обширная библиотека, он выписывает наиболее интересные русские книги и пишет свою книгу.
У него было очень много
слов, которые он хотел сказать, но все это были тяжелые
слова,
язык не поднимал их, и Самгин говорил...
— Беспутнейший человек этот Пуаре, — продолжал Иноков, потирая лоб, глаза и говоря уже так тихо, что сквозь его
слова было слышно ворчливые голоса на дворе. — Я даю ему уроки немецкого
языка. Играем в шахматы. Он холостой и — распутник. В спальне у него — неугасимая лампада пред статуэткой богоматери, но на стенах развешаны в рамках голые женщины французской фабрикации. Как бескрылые ангелы. И — десятки парижских тетрадей «Ню». Циник, сластолюбец…
«Все еще фантазирует, поэтизирует», — подумал Клим. Говорил Дмитрий голосом очень гулким, но шепеляво, мятыми
словами, точно у него
язык болел.
«Нахальная морда, — кипели на
языке Самгина резкие
слова. — Свинья, — пришел любоваться женщиной, которую сделал кокоткой. Радикальничает из зависти нищего к богатым, потому что разорен».
Ушел. Коротко, точно удар топора, хлопнула дверь крыльца. Минутный диалог в прихожей несколько успокоил тревогу Самгина. Путешествуя из угла в угол комнаты, он начал искать словесные формы для перевода очень сложного и тягостного ощущения на
язык мысли. Утомительная путаница впечатлений требовала точного, ясного
слова, которое, развязав эту путаницу, установило бы определенное отношение к источнику ее — Тагильскому.
Он взял ее руки и стал целовать их со всею нежностью, на какую был способен. Его настроила лирически эта бедность, покорная печаль вещей, уставших служить людям, и человек, который тоже покорно, как вещь, служит им. Совершенно необыкновенные
слова просились на
язык ему, хотелось назвать ее так, как он не называл еще ни одну женщину.
— Случилось какое-то… несчастие, — ответил Клим.
Слово несчастие он произнес не сразу, нетвердо, подумав, что надо бы сказать другое
слово, но в голове его что-то шумело, шипело, и
слова не шли на
язык.
Он смотрел в ее серьезное лицо, в печальные глаза, ему хотелось сказать ей очень злые
слова, но они не сползали с
языка.
— Вы не имете права сдерживать меня, — кричал он, не только не заботясь о правильности
языка, но даже как бы нарочно подчеркивая искажения
слов; в двери купе стоял, точно врубленный, молодой жандарм и говорил...
По настоянию деда Акима Дронов вместе с Климом готовился в гимназию и на уроках Томилина обнаруживал тоже судорожную торопливость, Климу и она казалась жадностью. Спрашивая учителя или отвечая ему, Дронов говорил очень быстро и как-то так всасывая
слова, точно они, горячие, жгли губы его и
язык. Клим несколько раз допытывался у товарища, навязанного ему Настоящим Стариком...
Лютов попробовал сдвинуть глаза к переносью, но это, как всегда, не удалось ему. Тогда, проглотив рюмку желтой водки, он, не закусывая, облизал губы острым
языком и снова рассыпался
словами.
В ее комнате стоял тяжелый запах пудры, духов и от обилия мебели было тесно, как в лавочке старьевщика. Она села на кушетку, приняв позу Юлии Рекамье с портрета Давида, и спросила об отце. Но, узнав, что Клим застал его уже без
языка, тотчас же осведомилась, произнося
слова в нос...
Его
слова развязали
языки, люди как будто очнулись от дремоты, первым выступил редактор, он, растирая ладонью сероватую бородку, сказал...
Этот литератор неприятно раздражал Самгина назойливой однотонностью
языка, откровенным намерением гипнотизировать читателя одноцветными
словами; казалось, что его рассказы написаны слишком густочерными чернилами и таким крупным почерком, как будто он писал для людей ослабленного зрения.
Смутно поняв, что начал он слишком задорным тоном и что
слова, давно облюбованные им, туго вспоминаются, недостаточно легко идут с
языка, Самгин на минуту замолчал, осматривая всех. Спивак, стоя у окна, растекалась по тусклым стеклам голубым пятном. Брат стоял у стола, держа пред глазами лист газеты, и через нее мутно смотрел на Кутузова, который, усмехаясь, говорил ему что-то.
Хотелось придумать свои, никем не сказанные
слова, но таких
слов не находилось, подвертывались на
язык все старые, давно знакомые.